– Да нет, – так же рассеянно отозвался я, отрешенно разглядывая мирно поблескивающую гладь реки.

Солнце, которое освещало эту гладь, было уже усталым, осенним солнцем, хотя август только еще начинал гаснуть.

– Нет, – повторил я, сам не зная почему. – Она у меня где-то лет в восемнадцать – двадцать вылезла. Сам не знаю отчего…

Этим я окончательно решил вопрос о своей дальнейшей судьбе.

* * *

С Олегом я распрощался самым благодушным образом и уже к вечеру полностью позабыл о нашей мимолетной беседе.

Но мне о ней напомнили – той же ночью.

– Сережа, Сережа!.. – расталкивал меня Рома. – Что ты там натворил?!

– А?! Что?! – бестолково, как и положено разбуженному во втором часу ночи праведнику, который ни сном ни духом не чувствует себя виноватым хоть в чем-то.

– За тобой пришли!.. Из милиции!.. – дрогнувшим голосом сообщил он мне.

В его голосе читался не столько страх, сколько упрек и обида на своего непутевого брата – такого на первый взгляд доброго и покладистого. И так бессовестно обманувшего его доверие. До сих пор милиция приходила к нам только за ним. Два раза.

* * *

Тут мне стоило бы поподробнее рассказать о том, почему получилось так, что при живых отце и матери мы с братом давно уже жили одни, без них в родном для нас, но уже чужом для них городе. Но историю своей – не самой благополучной – семьи я напишу как-нибудь в другой раз. Когда бог прибавит мне литературного таланта. Прибавит ровно настолько, чтобы я смог написать про то, как мать развелась – в мои пять – и снова вышла замуж – в мои двадцать два. И про то, как с новым мужем она убыла на постоянное место жительства в ближнее зарубежье, а квартиру благородно оставила Ромке (ему как раз стукнуло семнадцать), а Ромку – мне. Причем расскажу так, чтобы это было интересно хоть кому-то. Это значит – никогда.

А отец просто уехал в родное село и изредка из него наведывался. Вот и все.